Всемирный абхазо-абазинский конгресс

Молодой абхазский боец Даур пришел в дом своего тестя в Джирхуа. Он нёс в груди сердце, переполненное радостью. Он дважды стал отцом. Малышка родилась когда папа был на фронте. Небольшое застолье по случаю рождения дочери собрало родных. И вот сегодня он пришёл. Он мог бы взять её на руки, прижать к груди, в которой стучало сердце, почувствовать её тепло и её запах — запах новой жизни, которая началась без него, но ради него. Он мог бы прижать и никто бы не осудил. Но... абхазское воспитание. Та самая скромность, которую впитывают с молоком матери. То воспитание, где чувства не выставляют напоказ, где нежность не показывают при всех, где мужчина не бросается к колыбели, а сначала здоровается со старшими. Где порог — это граница, за которой ты не имеешь права раствориться в эмоциях из уважения к дому, который тебя принял.

Он взглянул на "агару", где спала его дочь, с порога. И замер, оставив нежности на потом, но потом не случилось.

Война не спрашивает, когда тебе удобно быть отцом. Она не делает скидку на то, что у тебя только что родилась дочь. Всё, что осталось от этой встречи, — этот взгляд с порога. Молчаливый, полный невысказанной нежности. Взгляд, который она никогда не увидит. Взгляд, который стал их единственным разговором.

из рассказа очевидца Маца Джинджал

Рынок гудит, переливается красками и голосами, как огромный, только что проснувшийся организм. А сквозь эту взрослую толпу, лавируя между прилавков и чьих-то тяжелых сумок, пробиваются две девчушки. Им лет по пять-шесть, не больше. Их глаза горят таким диким, первобытным огнем. А в руках — огромный, неподъемный для них пакет. Они волокут его,не выпуская из цепких пальчиков.

Спросите их сегодня, что было в том пакете, — и они рассмеются, перечисляя без запинки. Словно это было вчера. Конфеты в ярких, шуршащих одежках, бутылки с шипучкой, шоколадки с незнакомыми, волшебными именами на этикетках: Snickers, Twix, Bounty, Mars. И священная, пузырящаяся радость в жестяных банках — Coca-Cola. Да что там перечислять? Пакет был полон счастья. Настоящего, осязаемого, такого большого, что оно выплескивалось через края, оставляя за ними сладкий след.

Асмат и Кама шли и не верили своим глазам. Они мечтали об этом моменте все 413 дней. Четыреста тринадцать дней блокадного Ткуарчала — города, где сладостями пахли только воспоминания, а вместо «Марса» на завтрак амгял.

Но сегодня они в свободной столице.

Их глаза полны безудержной радости, а глаза их старшего брата, вернувшегося с фронта живым и невредимым, полны безудержных слез. Ради этих счастливых лиц ребятишек он был в разлуке с ними долгие месяцы.

Война кончилась. Она осталась где-то там, за спиной. А здесь, на этом шумном рынке, две маленькие девочки просто волокут свое счастье домой. И это — главная победа.

из воспоминаний Камы и Асмат

Осень 92го. Набережная, где когда-то звенел смех, выглядела совсем иначе. Веселые, красивые, интеллигентные однокурсники Эли — те, кто еще месяц назад могли позволить себе роскошь прогуливать лекции и раскидываться острыми, как лезвие, шутками, — теперь мерили шагами совсем другое пространство. Сегодня их остроумие уступило место тишине перед выстрелом, а некогда беззаботные сердца налились тяжестью ответственности, которую они взвалили на себя за свою маленькую, но такую бесконечно родную Родину.

В перерывах между боями, вырывая у смерти короткие передышки, они находили путь в Гудауту — к подруге Эле. Это был не просто дом, это был островок довоенной жизни, где пахло теплом, а не порохом. Часто они привозили с собой новых товарищей — добровольцев, людей, чьи дома остались за горизонтом, но чьи судьбы сплелись с этой землей.
На дворе стояла поздняя осень. Урожай фасоли был собран и рассыпан по полу в квартире, чтобы сохнуть, шурша стручками под ногами, напоминая о круговороте жизни, который так отчаянно пыталась прервать война.

И вот однажды Эля возвращается домой. Прихожая в квартире на 9 этаже полна мужской обуви от привычного глазу размера до очень большого. Она даже с усмешкой примерила на свою ногу эту удивительно большую пару, принадлежавшую неизвестно кому. Толкает дверь в залу и застывает на пороге. Зрелище, открывшееся ей, было одинаково комично и печально. Те самые парни — и знакомые до боли лица, и те, чьи имена ей только предстояло запоминать, — вчерашние смертники, чудом ускользнувшие из лап войны, сегодня сидели врассыпную по всем углам ее квартиры. Но теперь, ими командовал не приказ сверху, а дядь Куза — отец Эли. Он устроил Адгуру, Мурману и остальным бойцам «тихую охоту» на фасоль.

Они сидели на полу, на старых табуретках, на подоконнике, согнувшись над горками стручков. Их, мозолистые пальцы, еще помнящие холод металла, бережно, почти трепетно, очищали шелуху, извлекая на свет маленькие зерна. Квартира наполнилась сухим, мирным треском — звуком, который не предвещал беды.

И, быть может, в другой жизни, в той довоенной, суетливой и быстрой, такое занятие показалось бы им скучным, будничным. Они бы предпочли ему шумные компании или праздную прогулку. Но сегодня… сегодня это ритуальное действо согревало сердца куда лучше, чем кружка чая, к которой они «заглянули на минутку». Зерна уходили в миски и емкости, шелуха падала на пол, а вместе с ней для кого-то осыпалась броня одиночества, объединяя посторонних друг другу людей в одну большую живую семью, склеенную войной и спасенную фасолью.

из воспоминаний Эльвиры Бения

В одном из наступлений на Сухум Анзор со своими однополчанами переходили Гумисту по верхнему мосту. Река внизу бурлила холодная, серая, а вверху — свистело, рвалось, горело. Массированная атака противника была такой плотной, что казалось — само небо обрушилось на мост, превратив его в узкую полоску ада. Нельзя было не то что поднять голову — дышать полной грудью казалось смертельной роскошью.

Уже было понятно, что дальше не пройти. Судьба, или случай, или ангел-хранитель подсказали ему единственное спасение — каменная плита, чудом оказавшаяся на мосту. Он прильнул к ней и замер.

Обстрел не прекращался. Свистящие пули носились над головой. И вдруг — странное дело. Этот непрекращающийся адский концерт, вместо того чтобы держать его в напряжении, начал действовать как-то иначе. Словно колыбельная. Тяжелая, опасная, но колыбельная. Усталость, накопленная за дни и ночи без сна, взяла своё. Веки налились свинцом, мышцы расслабились, и Анзор, убаюканный песней войны, провалился в темноту.

Товарищи звали его. Кричали, перекрывая грохот, но ответа не было. Сердце сжималось от мысли, что Анзора больше нет.

Разбудила Анзора тишина. Оказалось, так можно. Можно вырубиться под свист пуль и проснуться от тишины — живым, невредимым, сбитым с толку и счастливым одновременно.
Теперь, спустя много лет, всякий раз, когда Анзор проезжает по Гумистинскому мосту, он вспоминает этот случай. Не как боевой эпизод, а как чудо. Как подарок судьбы, который подарила ему та спасительная плита, навсегда вросшая в память. Говорят, она ещё много лет лежала на том же месте — безмолвный свидетель того, как можно спастись, просто заснув под пулями.

Иногда, чтобы выжить, нужно просто дождаться тишины.

из воспоминаний однополчан Анзора Д.

Август девяносто второго года настиг девятилетнюю Мадину у бабушки в селе. Настиг неожиданно, как гром среди ясного неба: городская девчушка вдруг оказалась отрезанной от прежней жизни. уже осенью девочку обули в бабушкины калоши. Высокие, неуклюжие, бесформенные — они были ей велики, но война не спрашивает размера.

Та зима выдалась особенно снежной. Снег валил не переставая. В лес — за дровами, чтобы не замёрзнуть. Во дворе дома — чтобы расчистить путь к колодцу. И в этих огромных, как две лодки, калошах Мадина шагала по сугробам, ступая так, словно от каждого её шага зависела жизнь. Что, в общем-то, было правдой.

А потом пришла весна. Тёплая, обещающая, пахнущая сырой землёй и надеждой. И калоши, которые ещё зимой казались ей спасительной крепостью, теперь стали неудобны: высокое голенище резало ногу, мешало бегать и радоваться первым лучам. Коротко, решительно, без сожалений — ей обрезали голенище, сделав его по росту. Так, будто укорачивала не резину, а саму войну, пытаясь подогнать её под себя.

К лету сделали это снова. Ещё короче. Ещё легче.

Так и оттопала та пара калош свою недолгую, но удивительную жизнь. От высоких, суровых сапог— до резиновых балеток. От первого выстрела — до победного салюта, который рассыпался над селом искрами, отражаясь в её повзрослевших, но всё ещё детских глазах.

Обувь снашивается, становясь короче. Но память становится длиннее. В каждой новой паре, которую наденет повзрослевшая Мадина, всё ещё слышен хруст зимнего снега, запах весенней оттепели и тихий, уверенный шаг девчушки, которая перешагнула войну. Просто укорачивая голенище. Раз за разом. Пока не остались одни балетки.

Молодая супруга Гунда , жила в ожидании. И однажды этот день настал. В её дрожащих руках оказался конверт от Нодара — мятый, пропахший порохом но такой родной, что она прижала его к груди, боясь дышать.

Что было в том письме? Сейчас, спустя столько лет, она уже и не припомнит. Слова стираются, строки тускнеют, как старая фотография на солнце. Память хранит не буквы — она хранит чувства. Но есть одна деталь, которая не стёрлась, не выцвела, не ушла в небытие.

В конверт, между сложенных листков бумаги, был вложен цветок. Красная роза. Уже высохшая, почти прозрачная, хрупкая, как крыло бабочки. Но она была необыкновенно красива. Такая, знаете, как те засушенные бутоны, что прячут в старых книгах, чтобы сохранить мгновение. Только это мгновение было не о книжной романтике — о жизни.

То был единственный цветок, который абхазский парень подарил своей любимой. Один на всю войну, на все месяцы разлуки, на все слёзы и надежды. И этот хрупкий, высохший лепесток стал самым дорогим посланием на свете. Дороже, чем все слова, написанные чернилами.

Она говорила об очень многом. Она шептала: " Я вернусь. Жди". Она говорила о том, что любовь сильнее войны, что красота живёт даже в окопах, что надежда не умирает, пока есть тот, кто ждёт.

А роза, даже высохшая, продолжала цвести. В их руках. В их сердцах. В памяти о том, что письма с фронта пишутся не только чернилами — иногда их пишут лепестками.

из воспоминаний Гунды Когония

В одном из наступлений на Сухум юный солдат Беслан со своим командованием пробился далеко вперёд по улице Дзидзария. Родной город был тогда в чужих руках. Каждое окно дышало смертью, и, укрываясь от шквального обстрела, они залегли там, где застала их опасность. Под памятником. У его подножия, прижавшись спиной к холодному камню, Беслан слушал, как свистят пули, и считал удары собственного сердца.

А потом поступил приказ. Отступление. Короткое, жёсткое: "Назад!". И молодой боец, подчиняясь инстинкту самосохранения, уже готов был сорваться с места, как вдруг его взгляд упал на руку. На часы. Те самые, что подарили родители на пороге взрослой жизни. Они тикали — спокойно, размеренно, будто вокруг не было ада. И Беслан, повинуясь внезапному, почти безумному порыву, снял их. Дрожащими пальцами, не глядя, положил под памятник. И дал себе слово. Тихое, непоколебимое, как камень, к которому он прижимался: "Я вернусь. И когда Сухум снова станет нашим — я надену их ".

Прошло несколько месяцев. Долгих, кровавых, вымотанных до предела. Сухум, истерзанный, но непокорённый, наконец выдохнул. Абхазский флаг взметнулся над городом, и воздух, некогда пропахший порохом, наполнился запахом свободы.

Беслан вернулся. Он шёл по той же улице, но теперь — не пригибаясь. Он подошёл к памятнику, туда, где когда-то оставил частичку своей юности. И они лежали там. Серые, потускневшие, с запотевшим стеклом, но целые. Часы дождались. Они не сломались, не остановились — они просто ждали. Ждали, когда их хозяин сдержит обещание.

Эти часы измеряли не время. Они измеряли цену слова. Честь. Верность земле. Теперь они блистают на его руке и тикают снова. И каждый их удар — как эхо того самого обещания, которое он сдержал под открытым небом свободного Сухума.

из воспоминаний Беслана Г.

Мы были в том возрасте, когда уже понимали: папа уходит туда, где опасно. Туда, откуда сложно вернуться в назначенное время. Мы уже не задавали лишних вопросов, не просили принести с войны трофеев. Мы просто ждали. Каждый из нас — по-своему.

Все мы провожали и встречали отцов. Каждый ждал. Мы были такие разные, и реагировали по-разному. Одни — срывались с места, бежали навстречу с распростёртыми объятиями, вешались на шею, не отпуская подолгу, вдыхая родной, папин запах, смешанный с порохом и потом. А другие, такие как Эсма, стеснялись. Как будто за месяцы разлуки папы стали чужими, как будто они уже принадлежали не нам, а чему-то большому и страшному — войне. И как бы ни хотелось сорваться с места, укутать их в свои детские руки, а потом самим укутаться в их крепкие объятия, — какое-то необъяснимое чувство сдерживало. Стояли в стороне, потупив взгляд, и ждали, пока он сам сделает первый шаг. Сегодня, спустя годы, Эсме это сложно объяснить. Но тогда — это было.

Они возвращались такими большими, сильными, с добрыми, уставшими глазами, часто уже с бородой. Первым делом они снимали с плеч автоматы —эту железную тяжесть, и самое стыдное слово, которое мы узнали благодаря войне. «Лифчик» (прим. жилет, военная разгрузка). От него становилось и смешно, и стыдно одновременно. Они стаскивали его через голову, и в этом движении было столько бытового, мирного, человеческого, что мы начинали улыбаться.

А однажды мама не подпустила малышек Сарию и Катю к папе. Совсем. Стояла на пороге, как страж, и не пускала. Потому что папа признался ей шёпотом: в окопах у солдат появился ещё один беспощадный враг. Мелкий, вездесущий — вши. Они стали живой силой, которая размножалась быстрее, чем подкрепление. С этим врагом не справлялись ни пули, ни молитвы. На поле боя победа над ним была невозможна.

Но дома — да. Дома можно было воевать по-другому. Карантин! Мама засучивала рукава, вооружалась зорким глазом и терпением. Здесь нужна была стерильность, порядок — а иногда и керосин. Она осматривала каждую складку, каждую нитку, выискивала непрошеных гостей, чтобы изгнать их раз и навсегда. Это была её война — тихая, женская, без выстрелов. И она её выигрывала.

А потом... а потом дорога к любимому папе была открыта. Мама уступала место, и мы наконец могли обнять его без страха. Все — и те, кто бежал сломя голову, и те, кто стеснялся. Мы обнимали его так крепко, будто хотели компенсировать все те дни, когда не могли прикоснуться.

Война оставалась за порогом. А внутри — папа, мама, мы и тихое, как выдох, счастье. Оно было хрупким, но настоящим. Как тот самый «лифчик», который снимали, чтобы снова стать просто гражданским человеком.

из воспоминаний Эсмы Квицинияи и Эсмы Голандзия

«Папочка, самый дорогой! Извини меня за то, что всё так вышло, я вышла замуж. Я хотела все по-другому, но не получилось. Никого не вини, во всем виновата только я, одна. Он - очень хороший человек, я уверена , что он тебе понравится. Я тебя очень прошу, не расстраивайся. Всё будет хорошо. Я тебя целую и обнимаю. Прошу, никого не винить. Всё, целую, Твоя дочка Мадина». 27.04. 93г. 15- 00.

Ручка дрожала в пальцах. Мадина положила записку на стол. И вышла. Она понимала… сейчас как будто бы совсем не время, но ей нужно было уйти. Навстречу счастью. Навстречу ему. Навстречу жизни, которая не ждала. Жизни, которая случается здесь и сейчас.

Темур и Мадина познакомились ещё до войны. На дне рождения у общей подруги, соседки Темура. Он сидел напротив и не мог оторвать глаз. Она смеялась чему-то, поправляла волосы, а он уже знал. Она вернётся в этот дом. Не как гостья. Навсегда. То была любовь с первого взгляда. Та, о которой пишут в книгах.

На сентябрь уже была назначена свадьба. Теплый август 92-го. Яркий. Беззаботный. Головокружительный. Он обещал быть самым счастливым в их жизни. Но события середины месяца всё перечеркнули. Планы и мечты вдруг стали такими хрупкими — что самым важным стало - выжить, выстоять, ждать, отложив всё на потом. У войны были свои планы. Окопы. Наступления. Смерть. Вера в победу справедливости.

26 апреля. Тимур зашёл в парикмахерскую в Гудауте привести себя в порядок после позиций. Давняя знакомая завела разговор о планах. О том, что ему пришлось отложить на потом. Проскользнули слова: «Война войной, а жизнь жизнью».

А в этих словах всё. Их вес был таким огромным, что Тимур почувствовал: он больше не может ждать. Больше не имеет права. Выйдя из салона, он набрал номер Мадины. И сказал:«Завтра или никогда».

Завтра Мадина написала то самое письмо и стала женой самого доброго и чистого человека в её жизни. И в этих условиях у неё была самая весёлая «компания», было организовано самое веселое застолье. Мадина нарядилась в самое красивое платье, какое только можно было представить. Обвенчавшись в храме, молодые приехали к дому жениха. Все как в мирной жизни, котлы с мясом и мамалыгой, танцы, песни, самые родные люди… все… да не все.. как тут не вспомнить …в небе завизжали два боевых самолета. Оглушительный звук серен и крики «в укрытие!» не позволили насладиться этим радостным моментом приводы невесты сполна. К счастью, все закончилось быстро. Страх отступил. Сразу в трёх квартирах пятиэтажки в Гудауте. Человек двести. Красивые подруги невесты. Сёстры и соседки жениха. Красивые парни. Кто-то успел умыться, побриться, причесаться, кто-то — только с фронта. А по углам — кучи автоматов. Молчаливых. Тяжёлых. Напоминающих.

Радовались все. Родители, молодые, взрослые. А дядя Слава плакал. Ему ничего не нужно было объяснять. Всё и так было понятно. Груз ответственности перед молодой невесткой. Перед её семьёй. Но разве любовь не самая большая сила? Разве она не способна преодолеть всё? Любовь и вера могут всё.

Это торжество попало даже в эфиры российских новостных каналов, как торжество любви и жизни над страхом и смертью. А потом снова в окопы…а потом… были письма на фронт. Самые тёплые. Самые любящие. Самые… самые…Тимур читал их снова и снова. Сердце начинало биться быстрее. Они вселяли уверенность. Давали силу. Затмевали страх.

Тимур обещал — и Тимур вернулся. Потому что любовь — это не просто слово. Это – жизнь, и все что в ней есть.

Два невероятно красивых человека шли навстречу друг другу вопреки страху, вопреки обстоятельствам. Ни уговоры, ни долгие разговоры с мамами, ничто не могло их остановить.

Из воспоминаний Мадины С.

Август 1992-го. Первые, самые страшные и сумбурные дни войны.

В поселке Пицунда ещё не стихла растерянность: формировались списки, сколачивались батальоны, каждый взрослый мужчина вдруг стал солдатом. У здания администрации, среди тревожной тишины, затормозил микроавтобус с кабардинским флагом — ярким, чужим, но почему-то родным в этой серой военной мгле.

Из автобуса вышли трое и поднялись на второй этаж. У входа в кабинет их уже ждал Матвеевич — он чувствовал, что этот визит необычен. Двое молодых абхазов, лет двадцати-двадцати двух, смущаясь и подбирая слова, объяснили: с ними приехали кабардинцы, чтобы встать плечом к плечу с абхазами против грузинской армии.

Говорить о том, что значила для нас эта поддержка в те дни — значит не сказать ничего. В ряды пицундских ополченцев уже вливались русские и армяне — наши соседи, наши братья по дому. Но тут явился целый народ, гордый и сильный духом. Тогда заговорил кабардинец. Голос его звучал твердо, но в глазах стояла мольба.

— У меня к вам одна-единственная просьба, — сказал он и вдруг улыбнулся, — без абхазского флага наш кабардинский флаг — сирота. Прошу вас, не оставляйте нас сиротами.

Матвеевич не раздумывал ни секунды. Он открыл сейф, где хранились два флага, сшитых до войны в далекой Турции, и, выбрав один, вложил его в руки гостя. И тут произошло то, что навсегда врезалось в память.

Мужчина медленно опустился на колени — не как проситель, а как воин перед святыней — и с благоговением прикоснулся губами к ткани. Потом, бережно прижимая флаг к груди, встал. И на одной ноге, держа знамя высоко над головой, он спустился на лестничный пролет, а затем снова поднялся на второй этаж. Это был не кульбит и не бравада — с ногами у него было всё в порядке. Это был жест абсолютной, безоговорочной преданности: коленопреклоненная клятва, отпечатанная в каждом движении. Жест, говорящий: «Я твой до последней капли».

Эта картина — живая, пронзительная — хранится во мне до сих пор, как застывший кадр кинохроники. Тогда мы ещё не знали, что встретимся с этим человеком лишь однажды. Позже Матвеевич с горечью и гордостью узнал: тем легендарным гостем был никто иной, как Гена Карданов. Имя, которое теперь звучит как символ той самой братской верности каждого народа, вставшего рядом.

Из воспоминаний Виталия Хутаба

Тогда, в самом начале, готовили временный аэродром в Пицунде — для спортивного ЯК‑52, который предстояло использовать в военных целях. Площадку расчистили и оборудовали всего за трое суток — торопились, как могли. Чтобы изучить боевой потенциал этой маленькой, юркой машины, из Гудауты съехались все, кто был хоть как‑то причастен к небу.

Решение лететь на ЯК‑52 прямо в логово врага казалось не просто опасным — почти безумным. Слишком уязвимый, слишком лёгкий, он был вызовом самой войне. И тогда вызвался Олег. В обычной жизни — спокойный, ровный, говоривший всегда вполголоса, — он вдруг твёрдо сказал: «Попробую». Без лишних слов, без позы. Сначала два вылета с инструктором, потом два — самостоятельно. И после каждого — всё более уверенный взгляд. «Готов», — коротко доложил он, и в этом слове звучала стальная собранность.

А потом были боевые вылеты — один за другим. Он кружил над позициями врага, находил цели, уничтожал технику. Но странно, даже в те дни, когда каждый час мог стать последним, Олег не замыкался в себе. Он говорил о войне с какой-то светлой грустью, но ещё чаще — о мире. О том, как всё будет после. Его мечтой был аэроклуб — прямо на том самом месте, где он впервые сел в свой «боевой самолет». Он даже ходил к главе администрации Пицунды, просил разрешения на строительство, и, получив согласие, сиял по‑детски — так радуются только те, кто искренне верит в завтра.

Однажды боевой вылет стал для Олега последним.

Прошло уже 34 года. Но до сих пор, проезжая мимо места, где уже давно нет полосы, я вижу его — живого, сильного, бесстрашного. Человека, который хотел не просто выжить. Он хотел жить. И летать. Всегда.

Из воспоминаний Виталия Х.

У каждого из нас есть свои вкусовые шрамы. Мой друг не любит мёд. Он объясняет это просто и горько: во время войны мёд заменял им в семье всё — сахар, варенье, конфеты, торты. Он был единственной сладостью, единственной радостью. Дамир наелся им до отвращения, до тоски, до твёрдого «никогда больше». Подруга не переносит фасоль. Для Эльмиры акуд — это не еда, а напоминание о временах, когда больше нечего было положить в рот. Акуд был приговором.

У меня — совсем другая картина. Сентябрь 93го. Пицунда. Уже больше года, как мы- дети войны. Солнце.., а в воздухе витает тревога. Двор нашей пятиэтажки полон детей и женщин. Здесь абхазы, русские, армяне, цыгане, осетины. Сейчас только и вспомнила национальности жившие в нашем дворе. Практически все мужчины на фронте. Идёт полномасштабная операция. Мы не знаем точно, что там происходит, но мы верим: она принесёт нам победу. Свободу. Мир. Мы надеемся. Мы молимся. Мы ждём.

Света нет уже скоро месяц. И воды тоже. В соседнем дворе стоит старая качалка — железная, скрипучая, капризная. Не каждому давалось её раскачать, чтобы пошла вода. Только самым сильным, самым упорным это удавалось. И я помню вкус той воды — чуть солоноватый, не сказать чтоб прям морской, но этот привкус въелся в память навсегда.

Но самое яркое воспоминание — вареники с виноградом. Именно они стал вкусом того сентября. Пока мы, ребятня, забравшись на старую беседку, обрывали грозди, мамы хлопотали внизу. Они замесили тесто из того, что было: мука и та самая, солоноватая вода из качалки. Ни яиц, ни молока — только мука, вода и руки, помнящие тепло. Мы всем двором лепили вареники. Кружок теста, три виноградинки внутрь — и готово. Маленький конвертик надежды, слепленный детскими и взрослыми пальцами.

Большой столитровый котёл с водой закипал на костре, и каждый вареник отправлялся в эту кипящую бездну. Мы стояли вокруг, затаив дыхание, и смотрели, как они всплывают — наши полукруглые, порозовевшие комочки.

Я очень хорошо помню это неистовое лакомство. Горячий сироп, вытекающий из теста, сладкий, терпкий, обжигающий, — он был вкуснее любых конфет. Три ягодки в тесте, которые взрывались во рту радостью. Может быть, потому, что это было сделано вместе. Всем двором. Всеми руками. Всеми сердцами.

Сегодня я радуюсь ягодным вареникам всегда. Чаще — с вишней, это классика. Но когда я вспоминаю те, сентябрьские 93го , я чувствую не просто вкус детства. Я чувствую вкус победы.
Потому что настоящая победа — это не только флаги и салюты. Это когда из ничего, из муки и солоноватой воды, из нескольких виноградин и детского смеха, рождается что-то, что согревает тебя спустя годы. И ты понимаешь: мы выжили. Мы не просто выжили — мы научились делать из голода пир, из страха — надежду, из пустоты — воспоминание, которое никогда не отпустит.

Из воспоминаний Алисы Хутаба